А не замахнуться ли нам на Омара нашего Хайяма?
Посвящается Ю.Н.

Я совсем не умею писать рубаи,
А не то рассказал бы про наши бои.
Выиграв битву, войну проиграл я бесславно,
Но останутся в памяти губы твои,

Что нежнее на вкус, чем любая хурма,
Ты настолько прекрасна - не знаешь сама.
Я не буду писать про глаза и про бедра:
Я боюсь окончательно спятить с ума.

Я готов дать себя в тонкий слой раскатать,
Очень мягким и гибким хотелось бы стать,
Чтобы в ванной висеть у тебя полотенцем
И дрожащие капли с тебя вытирать.

Я о нас бы продолжил свой пылкий рассказ,
Но, с твоей точки зрения, вовсе нет нас,
Созерцать твой надменный и царственный профиль
Довелось мне чуть чаще, чем нежный анфас.

И боюсь, что пройти не один должен год,
Прежде чем моя рана хоть чуть заживет,
Ведь Венера Милосская (даже с руками)
По сравненью с тобою - лишь жалкий урод.

Твои волосы - краска, лукавы глаза,
В рукаве явно лишнего прячешнь туза.
Я, увы, не обучен играть в эти игры.
Что осталось? Скупая мужская слеза.

Верно, шансов в игре этой шулерской нет,
Не побьет короля замухрышка валет,
Не покроет еще раз Прекрасную Даму,
Видно, зря тот валет появился на свет.

Пусть же время стрелой беспощадной летит,
Пусть вода неуклонно стирает гранит,
А барон фон Гринвальдус, сей доблестный рыцарь,
Пусть все в той же позицьи на камне сидит.

И пусть ворон кружит, и священник кадит,
И Амалья совсем на него не глядит,
Он сидит, как дурак, на холодном на камне
И себе заработает радикулит.

В этои мире есть что-то, что жарче огня
И намного прочней, чем любая броня.
Я вполне солидарен с беднягой бароном
И уверен, что он понимает меня.

Буду вечно я волосы помнить твои
В ореоле осенней соновой хвои.
Видишь, я говорил тебе чистую правду:
Я совсем не умею писать рубаи.